9 мая 1945 года. Вспоминают сибирские писатели-фронтовики ч. 4

Обновлено 22.05.2009 21:53 22.05.2009 21:52

 

 

«История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего.
Правители, законодатели действуют по указаниям истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие.
Но и простой гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось; она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества».

Мы начинаем нашу рубрику с воспоминаний о 9 мая 1945 года, но надеемся продолжить ее не только военной тематикой, но и материалами по истории края, свидетельствами, освещающими разные этапы жизни нашей Родины.
Можете и вы стать участниками этого начинания и поделиться своими воспоминаниями, сохранившимися письмами, фото- и просто документами.

 

 

 

 

 

 

Если ответить коротко – сдержан­но, ликования не было. А на вопрос – почему? – ответ должен быть более обстоятельным.

Шел победный апрель 45-го. Наши авиаполки, расположенные в Ржеве и Клину на воздушных подступах к Москве, уже предвкушали радость окончания Великой Отечественной. Много выпало на нашу долю тяжких испытаний, потери друзей, гибель са­молетов, разбомбленные аэродромы, штурмовые налеты мессеров, фейер­верки зажигалок, отступление под Загорск, зимнее наступление, круго­вая оборона, жизнь в промороженных землянках... Словом, обыкновенные фронтовые будни. И вот, когда ока­залось, что все уже позади, срочный приказ – грузиться в эшелон. Отбор­ные, обстрелянные части отправля­лись на Дальний Восток.

Наш авиаполк с самолетами, на фюзеляжах которых сверкали гордые звездочки по числу сбитых фрицев, наша громоздкая аэродромная тех­ника и мы, летчики и технари, от­правились в долгий путь. Ехали не спеша, пропуская впереди себя по­рожняки, госпитальные составы. Це­лый месяц в теплушках или в боевом охранении. За сохранность техники ответственность несли головой.

Наконец, конечный пункт – нико­му неведомый Ворошилов Уссурий­ский. Майскими погожими деньками мы разгрузились, разместились на жилье, потеснив местный гарнизон. Немало подивились, что здесь поня­тия не имели о жизни в землянках, что все – и бойцы и офицеры – рас­полагались в добротных домах, чуть ли не со всеми удобствами, что на аэродроме нет капониров, и самолеты стоят, ничем не защищенные. Уж мы-­то знали, что значит один налет штурмовиков противника. Однажды девятка мессеров так ловко прошлась по стоянкам наших мигов, Ла-5 и Аэрокобр, что потом всем хватило дел заклеивать пробоины, менять прибо­ры, вооружение, чинить моторы. Сло­вом, наше знакомство с боевым опы­том, вернее с отсутствием такового у наших предшественников вызывало не только ироническое к ним отно­шение, но даже легкое презрение. Кто-то в шутку назвал «великих си­дельцев» – «геморройщиками». На­звание привилось и – пошло-поехало, вызывая у старожилов дальневосточ­ников не веселость, нет, а настоящую неприязнь к нам, «фанфаронам», за­знайкам, «старперам».

Позднее я понял, что наше презре­ние было ничем не обосновано, что ре­бята, всю войну просидевшие без дела на Дальнем Востоке, может быть, ку­да больше переживали свое вынуж­денное бездействие, что им куда как трудно было при сложившейся ситу­ации поддерживать боевой дух, дис­циплину, готовность к сражениям. Но тогда, не буду скрывать, антагонизм ощущался.

И вот в этой атмосфере майским ут­ром донеслась до нас весть о Победе. Старожилы немного конфузились – без них свершилось великое дело. А мы всей душой были там, на Западе, с нашими боевыми друзьями, с кото­рыми нас разлучила судьба. Мы зна­ли, что для нас Победа в полном смыс­ле этого слова еще впереди, знали, что еще предстоят жестокие бои с саму­раями, новые потери и новые испы­тания. Вот почему беззаветного лико­вания у нас не было.

Выстроили нас, авиаполк и баталь­он аэродромного обслуживания, неда­леко от стоянок самолетов. Начались речи, поздравления. Зам. по политча­сти почему-то называет мою фамилию. Выхожу перед строем, снимаю фураж­ку и вглядываюсь в лица ребят.

– Дорогие друзья! Однополчане!

Строй выглядит совсем не парадно. Кто-то только что сменился с боевого дежурства – засаленные комбинезо­ны мотористов, шлемы летчиков. Лишь некоторые успели надеть ки­теля и прицепили награды. Никакой строевой выправки. А ребята – золо­то. В нашем полку был первый ночной таран под Москвой. Его автор – ка­питан Катрич, а вовсе не Виктор Та­лалихин. Просто посты ВНОС не сразу зафиксировали этот его подвиг. А на­ши мотористы, прибористы, оружей­ники – это же великие мастера сво­его дела! Что они только ни делали, чтобы техника работала безотказно. Смотрю на них, и сердце начинает биться учащенно, возвышенные слова сами просятся:

– Весеннее майское солнце озаря­ет нашу радость, наше счастье. Побе­да! Это слово золотыми буквами будет вписано в Великую Книгу истории го­сударства Российского!

Кажется, слова мои доходят. Вижу – лица светлеют, плечи распрямля­ются. Никогда я не держал подобных речей. Поэтому и удивился, когда ко мне подошел наш комиссар и без лиш­них слов предложил сменить профес­сию, стать политруком. Не задумыва­ясь, наотрез отказываюсь. Разве мож­но изменить своей профессии, которой отдано шесть военных лет, разве мож­но забыть бессонные ночи на коман­дном пункте, когда от твоего слова за­висит – будут полеты, или срочно ся­дет на землю последний самолет до того, как налетит шквал, или аэрод­ром затянет внезапно набегающий ту­ман.

Наше празднование Дня Победы на новом месте проходило без каких-ли­бо застолий, получили свои фронтовые сто граммов да сходили на берег хо­лодной речки Суйфун.

Зато День Победы над Японией был шумным со стрельбой изо всех ви­дов оружия – пали снаряды, патроны, эрэсы, мины – ничто больше не по­надобится! Мир, казалось, установлен прочно, навсегда.

 

 

 

 

 

 

 

О Победе я услышал в военном гос­питале, но как я там оказался – со­всем не помню. Когда пытаюсь шаг за шагом воспроизвести свой путь в про­сторную высокую палату, в памяти возникают яркие цветные кадры, они мелькают вперемешку с черными, беспросветность которых не наруша­ется даже мимолетной вспышкой све­та. Цветные кадры – это впечатления от солнечного дня второго мая 1945 года. Моя батарея стоит в каких-то немецких домах северо-западнее Ке­нигсберга.

Среди самых ярких впечатлений дня – дорога. Обычная немецкая ас­фальтированная дорога, хотя и повыщербленная разрывами, вся в мелких воронках. Она аккуратно обсажена деревьями с еще не запылившейся листвой. Огромное безоблачное небо над всем, и кажется, что все прекрас­но в этом мире, хотя еще идет война.

Затем в памяти сразу – темная по­лоса.

За темной полосой – яркая вспыш­ка света. Как будто издалека до ме­ня доносятся встревоженные голоса товарищей, я разбираю отдельные возгласы.

Вдруг врывается чей-то испуган­ный выкрик – почему-то кажется, что он относится ко мне, и я снова погружаюсь в темноту.

Следующая светлая полоса – и на­до мною уже не небо, а лепной по­толок. С трудом ворочаю глазами, чтобы окинуть взглядом стены, и вдруг вижу милое девичье лицо в бе­лой косынке.

– Ну, вот вы и открыли глаза... – доносится до меня тихий голос, и я снова плавно опускаюсь во тьму.

Еще несколько светлых полос, и я узнаю много нового для себя. Я на­хожусь в военном госпитале. Ране­ные тут отовсюду – и стрелки, и ар­тиллеристы, и танкисты, и летчики. Госпиталь расположен в Кенигсбер­ге.

Как-то сестра во время перевязки сказала мне, что врачей больше бес­покоит мое ранение в голову, а с но­гой, мол, ничего страшного. Я же был уверен в обратном – голова у меня почти не болела (чуть что, я легко и безболезненно проваливался в бес­памятство), а нога меня тревожила, каждый шаг давался с мучительной болью.

В один из дней – а дни стояли ясные, теплые,– послышалась за ок­нами отчаянная стрельба. Она росла, ширилась, перекатывалась с улицы на улицу. Казалось, многочисленная армия движется со всех сторон, по­давляя своей силой и численным превосходством.

Вначале раненые прислушива­лись, затем всех охватила тревога. В чем дело? Кто стреляет?

Тревога нарастала. Кто-то сполз с коек и направился к выходу, кто-то добрался до окна, чтобы видеть, что делается за стенами госпиталя.

Вдруг в палату вбежал военврач.

– Товарищи, тихо! Внимание! – он поднял руку. – Только что по радио передали: гитлеровская Германия капитулировала! Победа за нами!

Крики радости и тревоги смеша­лись. Кто-то недоверчиво спросил у военврача:

– А что за стрельба идет вокруг госпиталя?

– А, это? – Врач усмехнулся. – Это братья-славяне салютуют победе!

Ночью я долго не мог заснуть. Ка­залось странным, что все осталось та­ким же, как прежде. Это было уди­вительным и непонятным – ведь если мы дошли до Победы, то все должно выглядеть по-другому!

В ту ночь мне так и не суждено было заснуть. Вдруг от двери донесся осторожный голос:

– Гвардии капитан Мостков в этой палате?

– Тут я!

Чья-то фигура в темноте пробира­лась между койками.

– Товарищ гвардии капитан!

Я узнал по голосу старшину бата­реи.

– Гвардии полковник Линьков по­слал меня узнать, как вы тут?

– Да вроде ничего, поправляюсь. Так и доложи командиру полка.– Я радостно пожал старшине руку.

– Дело в том, что наша бригада получила приказ – завтра утром на­чать передислокацию. Будем двигать­ся на Минск, а потом еще восточнее. Куда – точно пока неизвестно. Дви­гаются все – и штаб, и тылы, и все три полка нашей бригады. Гвардии полковник Линьков просил сказать: если вы останетесь в госпитале, то в нашу бригаду можете и не вернуться – вас отсюда направят в другое сое­динение.

Я и сам больше всего боялся, что потеряю свой полк, свою бригаду. Ведь в полку я без малого почти четыре года, все здесь близко и дорого. Хуже всего, что сейчас ночь, и кроме де­журного врача никого не найдешь...

– Старшина, выручай! Тут вся на­дежда на тебя. Я еще толком ходить не могу, если в таком виде окажусь перед врачом, он меня наверняка не выпишет. Найди дежурного врача, объясни, в чем дело. Скажи – бри­гада получила приказ на марш. По­проси у него документы...

Вскоре старшина вернулся.

– Ничего не выходит. Дежурный врач не имеет права выписать, это мо­жет сделать только начальник госпиталя. А его сейчас нет – будет только утром.

– Ладно, тогда поеду без докумен­тов. Только я же в одном белье... Об­мундирование в каптерке... Как быть?

– У меня с собой есть одеяло. Пол­уторка у проходной. Через час-два бу­дем в полку. А там вас голым не ос­тавят!– усмехнулся старшина.

Так в первую ночь после победы я возвращался в свой 6 гвардейский ор­дена Кутузова полк, в мою бригаду – Первую Отдельную Гвардейскую истребительно-противотанковую Смоленскую Краснознаменную орде­на Кутузова бригаду...

В одном белье, завернутый в старое солдатское одеяло, я ехал в полк, сча­стливый от сознания, что меня не за­были, не оставили в госпитале. Я представил себе неизбежную при внезапном переезде сумятицу. Зна­чит, командир нашего полка Иван Ев­геньевич Линьков хочет, чтобы я и впредь командовал своей третьей ба­тареей...

Так у меня до сих пор нет справки, что я был ранен в самые последние дни войны.