9 мая 1945 года. Вспоминают сибирские писатели-фронтовики ч. 3

12.05.2009 04:38

«История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего.
Правители, законодатели действуют по указаниям истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие.
Но и простой гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось; она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества».

Мы начинаем нашу рубрику с воспоминаний о 9 мая 1945 года, но надеемся продолжить ее не только военной тематикой, но и материалами по истории края, свидетельствами, освещающими разные этапы жизни нашей Родины.
Можете и вы стать участниками этого начинания и поделиться своими воспоминаниями, сохранившимися письмами, фото- и просто документами.

Отвоевавшись к сентябрю 42-го, отлежав бока на госпитальной койке к сентябрю 43-го, вернулся в Новосибирск, откуда в сентябре 41-го уходил в составе лыжной бригады на фронт. В заплечном вещмешке привез бутылку спирта и три картонные коробки. В одну из картонок госпитальная сестра-хозяйка упаковала запас стерильных тампонов и бинтов (раны еще продолжали требовать к себе внимания), вторая была наполнена желтым мелкокристаллическим порошком, именовавшимся риванолем и обладавшим противомикробным действием, а в самой маленькой хранилась горсть «сувенирных» обломков собственной кости, перемешанных с осколками немецкой мины, которая достала меня на поле боя вслед за снайперской пулей.
С этим вещмешком и начал обустройство на колючей обыденности глубокого тыла, где картофельные драники, поджаренные при микроскопическом участии растительного масла, и затируха из отсевков ржаной муки воспринимались как деликатес. Жене доводилось время от времени навещать донорский пункт – там в качестве платы за сданную кровь выдавали дополнительную хлебную карточку, которую разрешалось тут же и реализовать; получив буханку хлеба, она не в силах была удержаться на пути домой от искушения отщипнуть кусочек-другой, пока от буханки не оставалась половина, предназначавшаяся для меня.
Батареи отопления в квартирах пребывали в зимнюю пору в полуобморочном состоянии, а коммунальные службы видели свою главную задачу в том, чтобы не позволить батареям перемерзнуть. По радио периодически транслировали рассказ о том, как трудился Ленин (не припомню имени автора) – Ленину якобы продуктивнее всего работалось при комнатной температуре, не превышавшей 13 градусов.
Электроэнергии хватало только на освещение, пользование электроплитками запрещалось категорически, нарушителям грозил неподъемный штраф. От соблазна розетки заклеивались бумажными квадратиками, заверенными гербовой печатью. Пищу готовили на плите, неуемно пожиравшей каменный уголь; драгоценные камушки антрацита собирали на обочинах  железнодорожного полотна по пути следования кузбасских угольных составов...
Нескончаем щемящий перечень невзгод военной поры, обильно политый слезами женщин, стариков, детей, но мы к тому времени не сомневались: Победа будет за нами! И еще: мы безоглядно верили, что после Победы жизнь быстро пойдет в гору. Это знание и эта вера держали на плаву.
Ожидание последней точки в изнурительной войне было долгим и терпеливым, но чем короче становилось расстояние до Берлина, тем поспешнее колотилось сердце, торопя заветный день. В конце марта победного года перестали выключать на ночь радио, мирясь с тем, что черная бумажная тарелка громкоговорителя будила в шесть утра всю нашу коммуналку.
Сорок пятый апрель спустился с неба, распродав, подобно цыгану, всю зимнюю одежку. Солнце радовалось вместе с нами победной весне, снег полностью растаял в первые дни месяца. Не имея в своем гардеробе демисезонного пальто или какой-либо куртки, сразу из солдатского полушубка перебазировался в кургузый пиджачишко, и чувствовал себя вполне комфортно.
Пришел май. Главной темой всех разговоров – на работе, дома, на улицах, в кинотеатрах – были сообщения Совинформбюро. Ко сну отходили в сопровождении баритона Юрия Левитана, день ото дня набиравшего торжествующую высоту, с его аккордами и просыпались.
И вот он – пик: «Говорит Москва...»
Все же по-странному устроена человеческая психика: столько дней готовились к этой минуте, давно свыклись, казалось бы, с мыслью, что вот-вот последует сообщение о завершающей точке, а когда оно прозвучало (у нас в Новосибирске только-только зачинался день), сердце сбилось с ритма от неожиданности.
Скорее – на улицу, к людям, поделиться радостью с теми, кто пропустил трансляцию! Но нет, таких не существовало. Центральная площадь города, а вслед за нею и весь Красный проспект заполонились толпами по-летнему одетых ребятишек, женщин, стариков, солдат, парней, скакавших на костылях в госпитальных фланелевых халатах, из-под которых белели гачи подштанников. Молодежь смеялась и пела, старики плакали, появились гармошки и гитары, трофейные аккордеоны, начались танцы.
Почему-то многих, как и нас с женой, охватило необоримое желание двигаться, переходя от группы к группе и обмениваясь поздравлениями с такими же ошалевшими от избытка чувств людьми. На ликующее столпотворение удивленно пялились неумытыми окнами автобусы, которые остались без пассажиров и без водителей там, где их застал голос Левитана.
... Дома ждала госпитальная бутылка спирта, предназначавшаяся для обработки ран – они обошлись без роскошества, довольствуясь риванолем. Подъехал одиннадцатилетний братишка жены, позвали соседей, содвинули граненые стаканы и алюминиевые кружки, и 76-летний Петр Петрович Поливин, которому в этот день разрешили не являться на службу в управление железной дороги, предложил цепляющимся за остатки зубов голосом:
– За тех, кто не дошагал!

Как я встречал День Победы?
Я встречал его долго.
К маю сорок пятого стал осязаемо близок конец войны. Чуть не ежедневно гремели в Москве салюты. Наши армии прошагали пол-Европы, взяли Берлин... А мы, на Втором Прибалтийском, им завидовали. Нам выпало «доколачивать» Курляндскую группировку, брошенную германским командованием на обширном прибалтийском плацдарме, обреченную на уничтожение и яростно сопротивлявшуюся.
В ночь на восьмое мая радисты поймали передачу из Лондона. «Би-Би-Си» сообщало: «В городе Реймсе немцы подписали акт безоговорочной капитуляции».
Мы не поверили. Мы готовились к наступлению. Но просто отмахнуться от такой вести было невозможно.
В считанные часы прокрутились в памяти события долгих лет войны – наступление под Москвой, разгром немцев под Сталинградом, затянувшееся открытие второго фронта... Всякий раз это сулило приближение Победы, и всякий раз она отодвигалась на неопределенное время.
Взятие Берлина, казалось, подвело итог. Но ликовать было рано.
В ночь на девятое, опять-таки из передачи «Би-Би-Си» стало известно о торжественном акте в Карлсхорсте, о том, как Кейтель подошел к столу, за которым сидели маршал Жуков и представители Верховного командования союзных войск – Англии, Франции, США, и расписался в окончательном поражении фашистской Германии.
А мы, мы готовились к наступлению.
На рассвете девятого части и соединения 10-й гвардейской армии начали наступательную операцию. На ограниченном участке фронта нам противостояли четыре фашистских дивизии.
Передо мной чудом сохранившаяся штабная картка-двухверстка с оперативной обстановкой за девятое мая.
К девяти утра была прорвана первая линия обороны 329 пехотной дивизии. Еще через час, преодолевая сопротивление противника, наши войска продвинулись километров на пять. К двенадцати все было кончено.
На карте красным карандашом помечено: «Дивизия складывает оружие». Немного спустя на наш наблюдательный пункт привезли немецкого генерала, командира дивизии.
К полудню прекратили сопротивление 563, 290 и 11 пехотные дивизии и приданные им артиллерийские части.
Ну, а то, что происходило вечером и утром того дня, невозможно передать словами. Теперь уже каждый солдат знал о Победе. И вся линия фронта озарилась таким салютом, что померкли все фейерверки всех прошедших времен. Вот это был Праздник!
И все-таки для нас Победа еще не наступила.
Уже отвели войска с бывшей передовой и рассредоточили в местах новой дислокации. Уже готовили к мобилизации солдат старших возрастов. Уже стало известно, кто из офицеров – бывшие студенты, шахтеры, металлурги, специалисты многих необходимых народному хозяйству профессий – будет уволен в запас. Но эшелон за эшелоном уходили на восток – до капитуляции Квантунской армии оставалось больше трех месяцев.
А мы, мы отправились на сплошное разминирование Ленинградской, Псковской и Новгородской областей. Там за годы войны нашпиговали землю таким количеством взрывчатки, что жить на этой земле стало не просто опасно – невозможно. Немалые потери, понесенные там, были особенно тягостны.
И снова – Прибалтика, где мне пришлось оставаться почти год. Мог ли я представить, что буду вспоминать о тех днях через полвека? Мог ли представить, что к дорогому для меня званию участника Великой Отечественной войны добавится немыслимое и оскорбительное – «оккупант»?!
Многое нуждается сегодня в переоценке. Но ничто не может перечеркнуть свершенного нашим народом в войне отечественной, войне освободительной, войне победоносной. И никогда и никем не будет брошена тень на святую дату Истории – Девятое Мая 1945 года.
 

Источник: журнал «Горница» №1(1) за 1995