9 мая 1945 года. Вспоминают сибирские писатели-фронтовики ч. 1

06.05.2009 17:42

«История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего.

Правители, законодатели действуют по указаниям истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие.

Но и простой гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось; она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества».

(Карамзин Н.М. Из "Истории Государства Российского")

Мы начинаем нашу рубрику с воспоминаний о 9 мая 1945 года, но надеемся продолжить ее не только военной тематикой, но и материалами по истории края, свидетельствами, освещающими разные этапы жизни нашей Родины.

Можете и вы стать участниками этого начинания и поделиться своими воспоминаниями, сохранившимися письмами, фото- и просто документами. 

Этот праздник явлен не одним днем. Он подступал к нам долго и торжественно. Мы жили его предощущением.
Мне семнадцать лет. Зима. Ночь. Тридцать первое декабря. Я служу в Новосибирске. Стою на посту у артиллерийского склада. Хожу вдоль стены по снегу в американских ботинках. За угол заглядывать не хочется: там охватывает пронизывающий мороз. Я не знаю города. Но с вершины своего поста, с возвышенности, вижу далекую, освещенную ярким светом улицу, фигурки спешащих людей и слышу музыку праздничной улицы. И свет предновогоднего города, и далекая война на западе, откатившаяся к Германии, воспринимаются мною единым праздником — я причастен к нему.
Нас — молодых солдат в новосибирском гарнизоне готовят на фронт. Артиллерия — бог войны. На утренних разводах мы в обмотках, в затвердевших ботинках. Мороз достает через шинели. Ноги леденеют. Земля засвинцевела. А командир полка перед строем в легких сапожках. Шапка у него не подвязана. Но он не хватается руками за уши и не трет их. Командир полка фронтовик, а это... И мы неподвижны в своем строю на морозе.
В артиллерийском парке отрабатываем приемы против танковой атаки. Тяжело проворачиваемые деревянные колеса орудия скрипят на снегу. Панорама затуманена от мороза. Окуляр обжигает лицо. В армейских варежках с одним указательным пальцем к панораме не подступишься, и мы крутим ее барабаны голыми руками. Мы в парке на занятиях по пять часов.
За городом на заснеженном поле боевые стрельбы. На длинном тросе, привязанном к «Студдебеккеру»,— деревянный макет танка. Макет быстро накатывается, качается в снежной пыли. Он еще далеко, а в панораме он приближается и уж не так неуловимо его движение.
С поворотом рукоятки перекрестие мгновенно опережает его. Бить с упреждением в два танка. Помню. Это я помню. Я вижу хорошо. Только не суетиться. Говорят, сибиряки хорошо воюют. Говорят, их немцы больше всего боятся... Не отвлекайся... Засекай... Стоп! Вот отсчет.
Я нажимаю рычажок. Выстрел бьет по голове. Очумелый, я не знаю: попал — не попал. У меня еще два выстрела. Смещаю перекрестие. Жду...
Наша тринадцатая батарея заняла первое место на боевых стрельбах. Я комсорг батареи. Меня награждают почетной грамотой ЦК комсомола, дают пригласительный билет на ансамбль североморского флота.
В гарнизонном доме офицеров светло от орденов, красивых женщин, музыки. Запах неведомых доселе духов.
 
Фойе. Музыка. Бывают же на свете такие красивые женщины и такие мужчины! Фронтовики. Начищенные хромовые сапоги. Звон орденов. Красивые, уверенные лица. От фронтовых офицеров исходит ПОБЕДА. Моей хлопчатобумажной гимнастерке среди праздничных мундиров неуютно. Но я люблю этих людей. И скоро сам уеду на фронт.
Мы одеты во все новое: нижнее белье, новые гимнастерки, брюки, ботинки, шинели. Все с иголочки. И откуда все это в нашей стране? И те еще мало носили. А вот сняли, оставили в бане.
Апрель. Тает на улице. Мы построены в маршевые колонны и вышли из гарнизона на городские улицы. На обочинах — народ. Гражданские. И ударил по сердцу тягучий торжественный марш «Прощание славянки». И заплакали женщины вдоль нашего новенького строя. А над головами раскрытые окна госпиталей и солдаты на балконах в исподнем и крики их отчаянные нам вслед: Ребята! Вы уже последние! Шагайте до Победы и возвращайтесь! До свиданья — славяне!
А рядом со строем — в валенках, в бушлате и старой шапке — не попадая в лад нашим шагам в размешанном снегу, идет мой отец. Он тоже служит в Новосибирске. Командир батареи догадывается, кто это, и разрешает выйти мне из строя и идти с отцом до вокзала.
— Я буду смотреть, сынок, куда вас повезут,— говорит отец.— Хорошо бы на Запад. Если на Запад, то в ту мясорубку вы не успеете. А если на Восток...то там заварушка начнется. Эх, сынок, лучше бы на Запад. Что мне дать тебе на дорогу? Ничего нет. Если только карандаш.
Он достает из кармана гимнастерки маленький огрызок карандаша, подает мне: — Вот, сынок, возьми... Когда вас будут погружать, я из-за ограды пронаблюдаю. Может, все же на Запад...
Я вступаю в свою колонну у самых металлических ворот вокзала. И я уже не вижу за прутьями ограды отца. Нас погружают в дощатые теплушки. И... составы наши отправляются в сторону Японии.
Наш новый гарнизон у Дальнево¬сточной станции Лазо. Май. Бревенчатые казармы. Армейские будни. И... 9 мая. ПОБЕДА! Какое яркое солнце. Сердце еще не знало праздников с таким светом. Где-то над главными городами рассыпались салюты, горели в глазах. А у нас заканчивался день. И не было парада. Не было фронтовых ста граммов. Праздник истаивал буднично. Мы, молодые солдаты, его ждали, сильно ждали, а он в сердцах наших никак не обозначился.
Это под Владивостоком, только что, выйдя после боев из Маньчжурии, второго сентября, узнав о капитуляции Японии, мы на берегу залива Петра Великого в пьяном безудержном порыве выпустили в небо все оставшиеся диски из своих ППШ. Тогда сердце приняло с доселе неизбывающим торжеством Великую нашу ПОБЕДУ.

Первого октября 1940 года нас, новобранцев Карасукского района, привели к товарняку, стоявшему около вокзала. В нем уже горланили призывники из Волчихинского, Родинского, Благовещенского районов Алтайского края. Команда:
— Проститься с родными!
Мои родные были далеко, плакать некому. Только два старичка, с которыми я играл в художественной самодеятельности районного Дома культуры, пришли. Что-то сказали на прощанье, сунули в мою сумку булку хлеба и бутылку водки.
Через две недели мы оказались аж за Полярным кругом, под Мурманском. Я попал в полковую школу 158 артполка 52 стрелковой дивизии. В ней и провоевал с первого дня до последнего месяца войны. Не дня, а месяца. Дивизия в самом начале войны остановила впятеро превосходящие силы немцев, перемолола корпус горных егерей. Первые бои начались на рубеже реки Западная Лица. Дальше этого рубежа им пройти не удалось. И стала дивизия в конце декабря 1941 года 10-й гвардейской стрелковой, а наш полк — 29 гвардейским артполком.
Вначале я был рядовым, потом командиром отделения разведки, гвардии старшим сержантом. Трусом не был, но и героем не стал. А вот дивизия стала Краснознаменной и Печенгской. А в 1945, уже на втором Белорусском фронте еще получила три ордена. Наш полк стал Гдыньским и Краснознаменным. Мы гордились своей дивизией: не отступала даже на километр.
Когда война уверенно шла к своему концу, а наша дивизия к городу Гдыня, я получил легкое ранение. С позволения командира дивизиона в госпиталь не пошел: через несколько дней выпишут и направят в другую часть, а я не хотел расставаться со своей. Остался в тылу 49 армии. Через неделю попытался догнать свою дивизию, но был остановлен. Военный патруль объяснил:
— Приказано никого на передовую не пропускать.
Собрали нас, бедолаг, порядочно, проверили документы, предложили заполнить анкеты. Через три дня началась сортировка. Уже были получены мои документы из полка. Это и решило мою судьбу. Там было отмечено, что гвардии старший сержант более года исполнял обязанности начальника разведки дивизиона. Приговор гласил:
— После войны офицеры с боевым опытом будут на вес золота. Шагом марш в 29 учебный артполк офицерского состава!
Мне явно везло на цифру 29: 29 апреля прибыл к новому месту службы. Полк размещался в землянках, похожих на овощехранилище, среди бора рядом с селом Виля Выксунского района Горьковской области. Все ждали конца войны, но учеба велась как и положено в армии. Девятого мая на рассвете проснулся не от команды, как обычно, а от крика. Выскочил из землянки. Кто в полной форме, кто в одних подштанниках бегали, кричали, палили в воздух (прихватили с фронта пистолеты). Я восторга не испытывал. Может, потому, что не успел познакомиться с этими людьми, может, потому, что стояли перед глазами мои друзья, ушедшие из жизни: Асгат Ситдыков, Ерошкин, Фомин, Сеня Лаптев, Виктор Гурский, Коля Синицын... Из них можно было бы сформировать три отделения разведки! Жило во мне ощущение вины перед ними. Они погибли, а я жив. Почему? Мы же всегда были вместе! Судьба?
На плацу прочитали приказ Главнокомандующего, поздравили с Победой и дали нам полную свободу. Я все понимал умом, но радость не приходила, не было ощущения праздника. Куда бы ни пошли — всюду ревущие вдовы, матери, потерявшие своих сыновей. День был холодный, ветреный. Согреться было нечем. Наконец, сержант Ландау, называвший себя племянником знаменитого академика, обменял мои запасные сапоги на две бутылки самодельной водки. Но настроение не изменилось. Водка оказалась такой вонючей, что пить ее я не смог. Это не очень огорчило моих собутыльников. Вскоре я остался один. До глубокой ночи бродил по лесу. Думал о будущей жизни — и почему-то было страшно...

 Источник: журнал «Горница» №1(1) за 1995 г.